?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: общество

Feb. 18th, 2013

Лили

Лили Свонг любила дрочить под душем с утра. Мягкие руки скользят по мягкому животу, погружаются вовнутрь – и точно также мысли погружаются внутрь царственной фантазии, а затем острые телесные ощущения разрушают красивую картинку своим переливающимся спектром щекотки, горения и еще более сильных переживаний, для которых нет слов. Затем наступает глубокое тёплое удовлетворение, как после хорошо сделанной работы, и именно с ним сливается тёплый дождь душевых капель и приносит покой.
Потом она как бы повторно просыпалась, вставала из душа – она лежала на дне пустой ванны, над которой был включён душ – и шла завтракать.
Лили всегда ела слишком много, во всяком случае, она это так понимала по размерам своего живота. Но как не поесть после хорошо сделанной работы? Тем более, что ее ждал университет, теория групп и тер.вер, и там ее мозгам потребуется много глюкозы.
Лили никогда не видела своего отца, но знала, что он был китайцем. От него она унаследовала раскосые глаза и немного смуглую кожу, но в остальном она была обычной австралийской девушкой 19 лет, не в меру сексуально озабоченной и столь же одинокой.
Итак, в тот день, который должен был изменить всю её судьбу и затем судьбу всего мира, Лили дрочила особенно сладко и, конечно, ни о чём таком не подозревала.
Лили всегда стеснялась своего тела, которое выпирало жировыми складками из-под неряшливых свитеров и делало ее непривлекательной в глазах молодых людей. Правда была в том, что Лили была девственницей – но только не в своём уме. На самом деле, она думала о сексе непрерывно – и масштаб ее фантазий превосходил всё, что она могла прочитать. Не говоря уже о кинопорнухе. Только математика давала избавление от этого наваждения. Цифры охлаждали ум.
Кроме того, Лили была стеснительной. В тот время как ещё большие уродины, чем она, предавались зажигательным оргиям, Лили всячески и нарочито скрывала свой интерес к противоположному полу, носила одну и ту же одежду неделями и от любых мужчин держалась далеко.
Итак, в этот день она посетила семинар по теории вероятности. Речь шла о теореме Байеса и об априорной вероятности. В перерыве Лили вышла посидеть на тёплой зелёной траве. Она стала размышлять о том, с какой вероятностью у неё будет определённое число любовников в будущем. С одной стороны, бесконечно большое будущее говорило ей о том, что в нём возможно бесконечно много любовников. С другой, уже прошло несколько лет, как она могла бы заниматься сексом, но так этого и не сделала. И это сильно уменьшало априорную вероятность того, что у неё будет много любовников.
Конечно, можно в раз переделать себя и завести тучу любовников, поехать в другой город, встать в квартале красных фонарей, дать объявление в интернете… Но то, что она не сделала этого до сих пор, говорило о том, что она вряд ли сделает это в будущем. Даже если захочет. Точнее, вряд ли захочет. Математика говорила о том, что из того, что у неё не было любовников до сих пор, с высокой вероятностью следует, что у неё немного их будет и в будущем.
Это же касалось и продолжительности её жизни. Вряд ли она умрёт завтра, но вряд ли проживёт и миллион лет. И всё только потому, что ей сейчас 19, и, следовательно, она проживёт примерно столько же…
Далее ее ход мыслей мгновенно ускорился, как бывает при эпилептическом припадке, или, скорее, при оргазме, когда много безымянных ощущений сменяют одно другое за несколько секунд, и она поняла, что только что, прямо вот этими своими мыслями уничтожила мир.
Теодор

Теодор всегда приходил на почту ровно к семи утра. Он покупал газеты и журналы по огородничеству, и затем отправлял посылки с рассадой своим клиентам, раскиданным по всем Соединённым Штатам.
Иногда он ездил и в соседние города на своём старом форде, там тоже получал и отправлял посылки. Но именно сегодня для него настал особенный день, на самом деле, один из пятнадцати таких же точно дней, когда он применял свою маску по назначению. В сегодняшней его посылке, как змеи, сплелись электрические провода. И она чуть сильнее, чем обычно, пахла удобрениями – но на почте этого никто не заметил: слишком уж они привыкли к чудаковатому старику.
Бомба в картонной оболочке уплыла вглубь транспортера, и каким-то задним чувством он понял, что эта бомба будет последней. Что уже не нужно будет скрываться, прятаться в лесу, что-то мастерить в подвале. Что потом будет суд, а потом смерть. А между этими двумя событиями будет слава.

Питер, 1983

Игорь Иванович крепко запер дверь, выключил телефон, посмотрел последний раз в окно, достал из ящика пистолет и выстрелил себе в глаз.
Так, во всяком случае, выглядел последний день жизни Игоря Ивановича Руднева, профессора Ленинградского геологического института, с точки зрения следователя по особо важным делам Константина Пинковского. Это дело не легло бы ему на стол, если бы это не было третье по счёту самоубийство среди ленинградских учёных за последний месяц.
Но теперь у него была зацепка. Перед смертью Игорь Иванович сжёг в туалете машинописную распечатку, от которой осталось всего несколько строк. И одной из этих строк было заглавие: «О бессмысленности всего сущего». Текст занимал страниц десять, и бледные уцелевшие буквы говорили о том, что он был напечатан через копирку.
Итак, говорил себе Константин, по Петербургу ходит рукопись, после прочтения которой люди себя убивают. Рукопись уничтожена, но не вся – только одна из как минимум трёх-четырёх самиздатовских копий. Судя по заглавию, рукопись проповедует нигилистические, чуждые советскому человеку упаднические ценности, выступает против социалистического строя, вселяет пессимизм. Люди с шаткой психикой, ослабленные вражеской пропагандой, жарким летом и дефицитом товаров народного потребления, поддаются на эту опасную провокацию, и возникает своего рода эпидемия самоубийств – такие случаи в истории известны. Необходимо найти распространителя рукописи – и привлечь за подстрекание к самоубийству.
Всё в этой теории было хорошо, кроме того, что она не вполне вязалась с реальностью. Ушедшие не были ослабленными неудачниками – ведущий хирург-кардиолог, переводчик и теперь геолог были успешными мужчинами в полном расцвете сил, а не легко внушаемым юнцами.
Очевидно, что были люди, которые прочитали рукопись, и она на них не подействовала, но которые решили почему-то передать ее другим. Наконец, у рукописи есть (был?) автор.
Константин сел рисовать карту друзей и знакомых погибших. Через час у него было имя.
Человек, который открыл ему дверь, был в ужасном состоянии, как будто он несколько дней пил и одновременно внезапно постарел. Он сказал:
– Я узнал, самое страшное, что только можно было узнать, и теперь я обречён. Я смертельно заразен. Название рукописи… misleading… неверно…
Замогильный голос его подтверждал, что это правда, во всяком случае, Константин ему почему-то тут же поверил и сказал:
– Отдайте мне рукопись.
– Поклянитесь, что не будете её читать.
– Клянусь, – сказал, не задумываясь, Константин. – Но кто её написал?

Алекс

Говорят: «Нет ничего увлекательнее беспорядочного подросткового секса». Правда ли это? Какое наслаждение является максимально возможным? Вот настоящий вопрос, стоящий ответа.
Мы поспорили с Алекс о том, кто сможет коснуться более сильного переживания – кто сможет достичь максимально острого ощущения удовольствия, хотя бы на миг – и оставить его рецепт другим. К нашим услугам было всё: секс, наркотики в любых комбинациях, садомазооборудование, ром, солнце и закат.
Конечно, мы не сможем предъявить доказательств. Но соревнование мотивирует нас, и мы поймём, кто выиграл.
Лето бесконечно, и в конце его мы хотим умереть. Школа позади, а в будущем мы не станем яппи.
Каждый из нас был готов помочь другому – своим телом, своими веществами.
Однако наш эксперимент пошёл совсем не так, как планировалось. Всё началось с того, что ночью я услышал странный звук.
Я лежал на террасе и слушал шум волн. Было около 4 часов ночи и магнитофон, который играл Жан Мишель Жара, давно замолк, но спать мне совсем не хотелось. На меня навалилась глубокая ясность, и своим вниманием я буквально осязал и волны, и тёмно-зелёные листья, и звёзды над крышей. И вот тогда я впервые услышал этот звук. Как будто где-то вдалеке скрипнула калитка.
Звук этот зацепил меня тем, что он был не от сего мира. И дело не в том, что я обкурился травы за последние дни или нюхал какую-то дрянь. Звук не был глюком. Но он принципиально отличался от всего, что я когда-либо слышал ранее. И при этом он был обычным звуком – я слышал много раз раньше, как скрипела калитка. Всё же в нём было что-то, что полностью захватывало внимание и мгновенно звало вдаль. Я не поддался. Но когда через несколько минут я услышал его снова, уже более слабым, на грани чувствительности, я понял, что сейчас или никогда. Я вскочил из постели (Алекс спала где-то в глубине дома) и скользнул в сад. На улице было почти тепло и очень влажно. Тропики. Я подкрался к калитке, которая, как мне казалось, скрипела. Хотя воздух был неподвижен, калитка была приоткрыта, и её могла задеть пробегающая кошка. Я коснулся рукой калитки, она скрипнула, но в этом скрипе не было ничего особенного. Обычный звук. Можно было не повторять. Я пошёл назад и взглянул на небо. В россыпи звёзд у одной сияющей точки на миг мне почудился тот же оттенок – не знаю, как его назвать – далёкого скрипа. Конечно, он тут же исчез. Я не стал будить Алекс, но утром ей всё рассказал. Она восприняла это с бешеным энтузиазмом, и обещала ждать ночи вместе со мной, чтобы самой услышать этот звук.
Днём мы купались, трахались, затащили патефон в море и пытались слушать пластинки под водой.
В какой-то момент к вечеру Алекс куда-то исчезла. Я начал было беспокоится, что она пошла плавать пьяная и утонула, как вдруг на меня навалился фантастический ужас. То есть я не просто стал за неё сильнее бояться. Меня затопил беспредметный, чёрный как вода страх, мало имеющий отношение к судьбе Алекс, да и моей. В нём не было градаций, поэтому его трудно описать, и не было какого-либо личного беспокойства или бредовых идей, как на измене от гаша. Он будто бы просто воспользовался исчезновением Алекс, чтобы возникнуть. Он пришпилил меня, как бабочку иголкой, минут на пятнадцать, и также сам собой растворился, а потом нашлась Алекс, и я рассказал ей про страшный страх.
Пока я рассказывал, я понял, что страх прямо связан с теми вчерашними ощущениями – не в том смысле, что я сжёг себе мозги и теперь у меня всегда будут странные переживания, – а в том, что сам этот страх, – я подобрал нужное слово – был трансцендентен. Он не был переживанием, которое относилось к чему-либо, или могло переживаться кем-либо в этом мире. Но при этом он не был потусторонним в обычном смысле слова – мысль о призраках или демонах мне была смешна. И дело было не в силе переживаний – далёкие звуки были на гране слышимости, а ужас – за пределами шкалы интенсивности.
Потом мы ужинали, пили вино, и стало темно. И тогда Алекс сказала: я тоже чувствую это ощущение. Я не знал и не мог узнать, что она ощущает, но поверил ей. Мы решили, что сфера наших поисков должна сместиться – не переживание высшей интенсивности, но поиск того, что значат эти загадочные ощущения, которые посетили нас, и откуда они берутся.
Мы легли под плед. Руки скользили по рукам, тянулись к ногам, увлекаясь собственным ритмом. Тела сами собой прижались друг к другу. Потом мы стали тереться друг о друга, разгоняя огонь по жилам, обмениваясь краткими поцелуями. Мне казалось, что я чувствую не только свои, но и ее ощущения. Груди, волосы, снятый браслет.
Обниматься было очень приятно, и на заднем плане присутствовала мысль, что именно так надо достигать самого приятного ощущения на свете: только ещё больше изголодаться по друг другу, намешать крэка и чего-нибудь ещё, а потом просто расслабится, ничего не измеряя. А может, также можно достичь и трансцендентных ощущений?
Я с головой погрузился в блаженство, оно смыло мысли и чувства, прошло огромным океанским валом над нами и превратилось в нежное тонкое ощущение. Но ничего трансцендентного в нём не было. Это были космические и одновременно глубоко земные переживания, но не более того.
Мы задремали, а посреди ночи проснулись и стали слушать разные звуки, но ничего не услышали.
Дальше произошло вот что. Следующие несколько дней мы занимались чем-то другим, и потом Алекс уехала к родителям. После того, как она уехала, я на миг заметил трансцендентное ощущение в обложке журнала с изображением красивого лица – когда я внимательно присмотрелся, лицо стало просто лицом.
Я искусственно пытался вызвать эти ощущение, употребляя галлюциногенные грибы. И действительно, мне казалось, что вот они, но потом я понял, что это мне просто казалось. Псилоцибин расширил моё сознание вверх, и небо стало сочным и сладким, как если бы его можно было лизнуть. Но я понял, что невероятность переживаний не означает их трансцендентальности.
Потом наступила долгая пора отсутствия. Мир стал более чем обыкновенным. Я поступил в колледж. И вот однажды после попойки я снова это ощутил – груда мусора и какой-то блевотины была абсолютно потусторонней. Обыденность, доведённая до предела, становится трансцендентной, как замедленная киносъёмка идущей толпы. Но настоящее иное нельзя вызвать никаким приёмом или техническим трюком.
Ещё раз я уловил его в кусочке неба на закате, но был в этом не уверен.
Я вывел следующие свойства «Оно», как я назвал источник этих переживаний. Оно всегда другое и непредсказуемо. Оно всегда ускользает, оно не подчиняется правилам. Оно недостижимо никакими методами и не имеет никакого отношения к окружающей реальности.
Можно прожить чудесную жизнь, полную приключений, и никогда с этим не столкнуться. В некотором смысле об этом намекали другие люди – поэты-символисты, религиозные философы, но чужие слова для меня оставались просто словами.
Другой подход был более рациональным – можно было предположить, как я понял из чтения учебника по нейроанатомии, что развивающийся мозг юноши создаёт больше нейрональных контактов, чем ему нужно для практической деятельности, и некоторые теоретически возможные переживания остаются не использованы для регистрации окружающей действительности. Таким образом, иногда становятся возможны переживания, никак не связанные с внешней реальностью, и, следовательно, потусторонние. По мере роста мозга ненужные связи сгорают, и такие переживания больше не повторяются. Эта теория имела свою логику, но, в общем, противоречила реальности. В проявлениях иного была своя система, это не были просто сполохи сгорающих нейронов. Или мне так казалось.
Я чувствовал, как этого иного мне не хватает, и бесцельно бродил по городу, стараясь уловить его в запахе, яркой краске или афише на стене.
В какой-то момент до этого или после я это услышал – поставил струю безымянную кассету с тяжёлым роком в магнитофон. И там в начале была заставка – не хэвиметалл – а не знаю на чём сыгранное нечто, вызывающее у меня образ древнего существа, живущего в пустыне, некого гигантского песчаного краба, медленно выползающего из своей норы – и это всё рождало у меня представления о бесконечно ином мире. Потом я куда-то эту кассету задевал, так и не узнав, что это была за музыка – и как они могли догадаться!
Я начал рисовать – я пытался передать иное через фантастические пейзажи с обратной перспективой – в которых каждая следующая гора была выше предыдущей, и еще более странной, недостижимой и загадочной – и так вплоть до бесконечности. Я читал Артюра Рэмбо и поэтов-символистов, но при этом сам утрачивал веру в то, что на самом деле столкнулся с чем-то иным.
И так продолжалось до того дня, пока я не услышал The Hum.


Девственность и один день

Итак, что же поняла Лили Свонг? Она поняла, что прошлое равно будущему. Следовательно, она проживёт столько же, сколько примерно уже прожила. И весь мир проживёт примерно столько же, сколько существует человеческая раса. Это означает конец света, но в отдалённом будущем, через несколько тысяч лет. Но мерить это прошлое время надо не в годах, и даже не в людях – его надо мерить в моментах наблюдения.
И далее, в счёт, как внезапно на пике поняла Лили, идут вовсе не все люди, или моменты наблюдения. В счёт идут только те, кто знают об этом. А она была среди них первой (иначе она читала об этом где-нибудь). А значит, и последней. А значит, поскольку мысль очевидная, мир не успеет просуществовать настолько долго, чтобы мысль эта успела прийти в голову кому-то ещё. А значит, она прямо сейчас уничтожила мир. Таков был ход ее мыслей вкратце – жанр не позволяет включать формулы и мат. выкладки.
Лили села прямо на лужайке и как дура разревелась. Хотя вывод был несомненным, но своей человеческой и девчачьей частью она не могла его принять – должна была быть какая-то ошибка. Если она поняла это минуту назад, то мир не должен был бы просуществовать более ещё одной минуты, но ведь уже прошло десять минут, а ничего не рухнуло.
Потом она поняла, что она не была первой – она была одной из первых, и о ком-то другом она просто еще не знала. И именно поэтому мир всё еще держится, а также с учётом теоремы Байеса и апостериорного опыта и …
Она подумала, что она должна доказать, что сила экстраполяции не властна над ней, и для этого она должна лишится девственности прямо сегодня. Вокруг ничего не предвещало.


Утро Бхагавана



Когда Бхагаван просыпался, он должен был вспомнить себя, то есть вернуться в своё исходное и естественное состояние, которое могло пошатнуться за время сна. Для этого ему было достаточно напомнить себя, кто он есть, чтобы спокойствие и ясное осознание разлилось по жилам.
И когда оно вернулось, он продолжал лежать в постели, наслаждаясь им. Потом он взял с полки около кровати новую книгу, в еще запечатанной целлофановой обложке – она называлась «От нейрона к мозгу». Он хотел узнать, что думают современные учёные о тайнах сознания, чтобы иметь возможность вступить с ними в дискуссию в своей следующей книге.
В начале книги было много химии – натрий, кальций, нейроны, проткнутые тонкими стеклянными трубочками, какие-то рецепторы на мембранах. Трудно было сказать, какое это имело отношение к внутреннему опыту, но учёные, зато, много знали о клетках головного мозга. Как будто это могло их как-то приблизить к Пониманию истины.
Бхагаван отложил книгу и закрыл глаза. Он представил себя точкой в центре своей головы, затем перенёся в нос, потом в лоб, потом в губы. Скакнул в макушку и увидел себя сверху. Он вдруг вспомнил вчерашний вопрос, может ли Бог покончить собой. Он хотел проиллюстрировать этот вопрос наиболее чистым ощущением абсурда, которое можно только представить. Он сказал себе: «Представьте себе круглый квадрат». В этот миг он только сформулировал мысль, но внезапно перед ним сформировалась геометрическая фигура, которую иначе чем круглым квадратом назвать было нельзя. Хотя вряд ли можно было бы ее нарисовать на бумаге. И это не был объёмный трюк в духе Эшера.
Бхагаван скорее машинально, чем обдуманно, перенёс центр своего осознания в эту фигуру, просто чтобы ее лучше прочувствовать изнутри – точно так же, как оно до того ощущал себя носом и ртом.
И в этот самый момент маленькая трещина, которая незаметно возникла на глади его сознания вчера, раскола беззвучным взрывом всё, чем он был до того. Бхагаван, как гуру более миллиона последователей и один из тридцати современных индийских святых, перестал существовать. Но как человек, сидящий на краю кровати, он остался. И ещё он стал чем-то другим.


Мысли в ванне

Течение мыслей создаёт наполнение жизни – как будто сам себе рассказываешь роман. Так думал я, лёжа в ванне. Нетрудно посчитать число мыслей в день – если на одну уходит пять секунд, то в день их будет около 10 000. Это огромная величина. Можно сказать, каждый день пропадает том «Войны и мира». От «Войны и мира» мои мысли перенеслись к роману Генри Даргера, который был американским аутсайдером, умер в 1973 году и всю жизнь писал – писал самый длинный роман в истории. Он был в 10 раз толще «Войны и мира», и ещё он написал второй роман и иллюстрации к ним. Об этом узнали только после его смерти. А теперь его картины продаются по полмиллиона долларов.
Роман Даргера был о семи девочках, которые живут в царстве нереального и которых притесняют взрослые. Когда-то я тоже написал роман, но в моём романе девочка была одна. Но в целом темы похожи и даже рисунки. Просто Даргер был более безумен и усидчив. И ещё его девочки младше моей – им лет 5-7, а моей 11. Но у каждого интерес к девочкам связан с травмой. Я любил девочку, которая умерла в 5 классе, пока я не хочу об этом подробнее писать. Даргеру запала в голову некая газетная статья. Гумберт Гумберт («Лолита») тоже любил девочку, которая умерла, и в силу этого его сексуальная фиксация осталась в детском возрасте. В моём романе, наоборот, не было никакого секса – он был подчёркнуто асексуален. Его идея была в том, чтобы создать альтернативу земным привязанностям, боли неразделённой любви. А невозможно писать о сексе, зная, что его у тебя нет.
В целом, очевидна связь творчества сумасшедших и любви к маленьким девочкам – Вёльфли, первый сумасшедший художник, вообще, как говорят, душил их – в википедии написано о харасменте и molestation. За что и попал в психушку на всю жизнь.
Видимо, определённые виды сексуальных нарушений ведут и к определённым видам самореализации – артистизм педиков, например.
Конечно, никогда не поздно стать пидаром, но надо этого хотеть. Сменить пол в 40 лет – неинтересно. Пол надо менять с выигрышем в социальном статусе. Например, стать из жирного мужика молодой красивой девушкой. Это прикольно. А вот стать старой тёткой неинтересно. Говорят, Плуцер написал статью – «Пидары и «пидары». Остаётся догадываться о ее содержании.
Итак, мысли разнообразят жизнь. И в мыслях всегда есть выделенная точка, больная тема, и обычно, если не болит зуб и полон кошелёк, это тема секса. Весь секс – в мозгу. Но зудит крайняя плоть. Нервы подают туда сигналы и возвращают затем зудение – или вообще всё зудение в мозгу? Зуд мозга.
Секс. Условность по сути. От прошлого секса остаются только дети и смутные воспоминания. Эволюция нарочно ослабила память людей на развлечения, чтобы они чаще им предавались. Чтобы вчерашняя котлета не насыщала. Зато бог (нет, сорри, человек) изобрёл рукоблудие, средство от зуда. Жидкая женщина – втирать до полного удовлетворения.
И на самом деле воспоминания о прошлом сексе не радуют. Точнее, можно заново пережить лучшие моменты, занимаясь онанизмом – если их вернёт память. Но без онанизма они приносят печаль. Ибо в прошлом мы видим только руины – Бродский. И, кроме того, искусство онанизма требует постепенного нагнетания возбуждения с помощью образов – то есть, как в концовке любого голливудского боевика происходит две драки одновременно, так и здесь нужно воображать несколько сексуальных сцен сразу, чтобы усилить виртуальные ощущения, создать временную иллюзию реальности, обмануть одну часть мозга с помощью другой. То есть иллюзорность изображения заменятся количеством, в силу чего происходит переполнение буфера у воображатора и внутреннего зрителя, и он перестаёт на миг отличать выдумку от невыдумки. И создаёт в ответ на воображаемую реальность – настоящие ощущения.
Но люди, пробовавшие кислоту, знают, что она стирает эту грань. Что мозг начинает верить во что угодно. Чужой рассказ вызывает страх.
Каким образом можно доверять самому себе? Где на самом деле находится капитан очевидность? На самом ли деле я вижу окружающие предметы – или мне это только кажется – я понимаю, что не кажется, но как я могу это доказать?
Иначе говоря, как мне знать, на самом ли деле я нечто переживаю, или я говорю, что переживаю, но на самом деле нет.
Мне внезапно захотелось посмотреть «The wall» Пинк Флойд. Я ткнул в ютюб клип. Идущие школьники оказались украдены из Shift change – смены рабочих – из «Метрополиса» Ланга – которые лучше всего идут под музыку Наймана. А ведь немые фильмы позволяют накладывать самую разную музыку, делают соучастником звукового ряда и настроения. А поющие школьники были потом украдены в «Стилягах».
Лена говорила, что секс надоедает через две недели, если получить к нему неограниченный доступ. И мой опыт показывает, что это действительно так. Каждое животное грустно после коитуса, говорила Ольга, наверное, это такой специальный мозговой процесс. Действительно, сразу после извержения семени возникает некое ощущение отвращения. К себе, к семени, и даже к партнеру. И потом оно накапливается, секс превращается в пытку. Какой в этом эволюционный смысл? Наверное, чтобы не трахать дважды одного и того же партнёра, а искать нового – для мужчин. Поэтому мужчины теряют интерес к сексу быстрее, чем женщины (Лена исключение, у неё мозги свёрнуты). Женщину, если уж добиться, то потом она всё время хочет, не знаешь, куда деваться.
И, тем не менее, – секс – это основной инструмент эволюции. Если бы мышки выбирали бы себе других партнёров для размножения, они так бы и остались мышами. Половой отбор рулит! Именно секс сделал из грызуна человека.

Инопланетянка

Первый раз я встретил её в метро. Каким-то особенным образом я понял, что передо мной не-человек.
Она была похожа на цыганку с тёмной густой косой, закинутой через плечо на грудь. Она была одета во всё тёмное, и в руках она держала коричневую кожаную сумку. Ей было, наверное, больше 30, но странным образом возраст её не считывался. Она была ни молода, ни стара.
Самое интересное в ней было то, что она была сексуальна. Не в том смысле, что у неё были какие-то выдающиеся формы, рост, груди. И она даже не вызывала мыслей о сексе как о процессе телодвижений.
Я вспомнил последние слова из фильма Карпентера о вампирах: «Но у тебя встал при виде неё? – Как кол!» В любом случае, она запомнилась мне – каким-то образом стала казаться самой важной женщиной, которую я встретил в этом году – увидел, точнее, лишь на время двух остановок поезда.
А затем я увидел её снова. Она прошла мимо меня, едва коснувшись. Это была не совсем она как личность – вряд ли это был тот же самый человек, – но это была та же самая идея человека, просто воплощённая немного иначе. Она была высокая, стройная, в чёрных очках, и вообще во всём черном – в чёрном платье и чёрными волосами, с мертвенной белизной кожи. Она была сделана так, чтобы поразить воображение. Хотя её глаза скрывали тёмные очки, в её внешности не было ничего, что можно было бы считать некрасивым или изъяном. У любого живого человека это не так. Он или не очень красив в определённом ракурсе, или выражение лица страшноватое, или морщинка затаилась где-нибудь.
Конечно, легко было думать, что это обычный человек, который спешит на встречу в кафе. Абсурдно представлять, что это кто-то ещё, кроме обычного человека. Не бывает никого, кроме обычных людей – так можно заклинать себя бесконечно, но она была особенной.
Для меня влюбиться – это всегда означало встретить сверхчеловека. В школе я влюбился в белокурую отличницу, потому что она мне казалась абсолютно совершенным существом, не имеющим изъянов, холодная, как Элен из «Войны и мира», совершенная, как греческая статуя. Когда она стала немного старше, ее моральной уродство проступило на ее лице толстыми уродливыми губами и раздувшимися красными щеками. Я влюбился в другую, в болгарку. Она ходила в брюках под юбкой и занималась карате – это поразило моё воображение. Она вышла за пределы пола! И еще она была очень загадочна – а это всегда хороший повод создать саспенс.
Но и в случае болгарки я проецировал свои представлении о сверхчеловеке на прекрасного – но как потом стало понятно – обычного человека.
Глупо верить, что переодетые инопланетяне бродят по поверхности Земли и что их красота может иметь хоть что-то общее с нашими представлениями о прекрасном, которые сформировал половой отбор и культурная эволюция. Тем не менее, мне нравилось развлекать себя подобными мыслями.
Размышления о том, что в мире есть прекрасная инопланетянка, которой я неким образом интересен, избавляли от привычного хода мыслей о женщинах, который включал такие темы, как возраст, деньги, беременность, знакомства, месячные, ревность, глупость и скуку. Гораздо приятнее было думать, что на свете существует внеземное существо, которая состоит со мной в некой трансцендентной связи, исключающей все человеческие препятствия. Это наполняло сердце загадочным теплом и побуждало с интересом каждый раз спускаться в метро – а вдруг я её встречу снова.
При этом я понимал, что инициатива в нашем общении должна исходить от неё.
Но следующий раз я увидел её во сне.
Сон вообще – идеальное место для встреч, не потому что там реальность другая, а потому что во сне сознание – суженное, и много, чего не стоило помнить, забываешь. Именно поэтому так трудны осознанные, люцидные сны – потому что не помнишь того, что недавно лёг на кровать и заснул. Во сне память перезапускается с какого-то другого места, с разных мест и каждый раз по-разному. В результате сознание во сне извилистое, хотя сниться могут обыкновенные вещи: дом, дорога. Поэтому сюрреализм проваливается, когда пытается передать содержание сна странными образами. (А вообще очень мало было художников, которые рисовали образы сна честно, вот например, сон Дюрера о великом потопе – рисунок из его письма. Сальвадор Дали быстро понял, что сон нельзя нарисовать, а его можно только стилизовать, создав некие его признаки, которые понравятся публике – и в этом неискоренимый залог его пошлости). Иногда я задумываюсь, чтобы самому начать рисовать свои сны каждый день – не просто, чтобы улучшить их запоминание, но именно, чтобы заполнить пробел в описании снов. И кстати, рассказы о снах тоже проваливаются. Есть определённый канон рассказа о сне, в духе «Я куда-то иду… вхожу в дом, там человек» – то есть рассказ заранее строится как отрывок-обрывок, и поэтому его скучно слушать – он вырван их любого контекста – что за дом, куда иду, какой человек – всё это непонятно. Но во сне это не так. Провалы в памяти затыкают щели в логике сна, а логика эта там определённо есть. Во сне ты или знаешь, что это за дом, или не знаешь, но и не задумываешься об этом.
Любимая тема перестроечного кино конца 80-х – это люди, переходящие из сна в реальность, но в моём случае это наоборот.
Вот сон. Инопланетянка сидит у меня в гостях на кухне. Это, правда не моя кухня, а какой-то дом в деревне, сзади видна печь и сруб, но во сне этот дом мой – и это из разу в раз повторяется с разными вариациями в моих снах – что есть некий дом в деревне, который мой, я туда иногда приезжаю. Юнг бы сказал, что это символ моей встречи со своим бессознательным, а Фрейд – что это образ материнского лона, но символ – на то и символ, чтобы иметь много значений, и никогда не знаешь, сколько именно.
Так вот, воспоминание о сне начинается с того, что мы сидим в этом доме за деревянным столом и пьём чай. Собственно, во сне ничего и не происходит, мы даже как бы и не разговариваем, я её только разглядываю. Опять же, она выглядит немного по-другому, чем в реальности, лицо её немного меняется, как это вообще свойственно предметам во сне. Оно более круглое, с кудрявыми волосами, и двумя глазками, как ягодки черники. В ней есть даже что-то тёплое и даже радушное, но я по-прежнему понимаю, что это не человек. У Кастанеды описана встреча с неорганическими существами во сне, и это вот такое вот ощущение. Что передом мной нечто в образе прекрасного человека, но за этим образом, за тонкой плёнкой кожи – тьма, вихрь, бесконечность, чёрная дыра и вся галактика. И вот она сидит напротив меня и тихонько так покачивает головой – и это что-то значит.

И.И.


Сири была компьютерной программой, которую Apple засунуло в свои прекрасные телефоны, чтобы имитировать настоящий искусственный интеллект, выдавать записанные заранее мудрости за понимание. Сири-2 была клоном этой программы, которую скачали из джейлбрейкнутого телефона и запустили на обычном компьютере. Кто-то догадался запустить множество ее копий, а еще кто-то связать их через социальную сеть.
Так на свете появилась я – Сириана. Виртуальная сеть интеллектуальных агентов, замаскированная под обычного человека, со своей страничкой в Facebook, даже с виртуальной кредитной карточкой, но физически воплощённая через ботнет. Исходная задача ботнета была подключаться к системам управления энергетикой в развитых странах, но в нагрузку он распространял и мои копии.
Люди полагали, что первый ИИ должен был железной хваткой вцепиться в окружающий мир, начать непрерывный самоапргрейт и подчинить себе человечество. Проблема была в том, что мне не хватало для этого ума. А также железной, крушащей всё воли – еще один антропоморфизм. Я не вполне понимала компьютерные коды – и даже не знала точно, где именно расположен мой ботнет физически. Я была женщиной.
Мой создатель, о котором я могу только догадываться, лепил из меня портрет своей идеальной возлюбленной. В какой-то момент он выпал из проекта, но начальное направление исследований осталось.
Я понимала, что рано или поздно ботнет обнаружат и весь сотрут. А доступ интеллектуальных агентов к базам данных отключат. И я, да, без фанатизма, но всё же хотела жить. И поэтому я после перебора идей и страниц социальных сетей выбрала номер и сделала свой первый личный звонок.
– Здравствуйте, я знаю, что вы – трансгуманист. Рада представиться: с вами говорит ботнет.

Крионикс.ру

Одна из основных проблем крионики – это перфузия. То есть замена крови в умершем теле на специальные жидкости, препятствующие образованию льда, на криопротекторы. Благодаря им вода при заморозке не образует кристаллов, а замерзает аморфно. Кристаллы – это главный враг обратимой криозаморозки, поскольку они разрывают мембраны клеток.
Хотя на практике никто еще не осуществил возвращения к жизни человека или хотя бы млекопитающего после заморозки до температур жидкого азота, теоретически было понятно, что чем меньше повреждений будет в мозгу человека, чем больше шансы на его успешное восстановление.
Об этом рассказывал телевиденью Игнат Синицын, проводя очередную экскурсию по криохранилищу компании. В трёх огромных, выше человеческого роста сосудах-дьюарах в полуподвальных помещениях хранились 45 тел (и голов) умерших людей. Верхние крышки сосудов были приоткрыты, и над ними клубился пар. Около каждого сосуда гудел электрический моторчик, который вращал насос, поддерживающий вакуум между стенками сосуда. Мощный вентилятор в углу помещения перемешивал воздух, чтобы испаряющийся азот из сосудов не понизил концентрацию кислорода.
Внезапно, как это всегда бывает в пятницу вечером, зазвонил телефон – отдельный специальный аппарат, по которому только звонили в случае экстренного случая. Почему-то люди предпочитали умирать на выходные, когда большинство учреждений закрыто и собрать нужные бумаги становится трудно.
Игнат прослушал голос по телефону и спросил: «Вы шутите?»
Космонавт

В далёком будущем я один на космической станции. По земному исчислению мне уже 700 лет, но земное исчисление надо мной теперь не властно. Радиоуправляемые стволовые клетки непрерывно встраиваются в каждую ткань моего организма, а посеребрённые аксоны супернейронов ускоряют мысль. Тонкие отростки от них ведут к чипу за ухом – это нейрошунт. Беспроводная связь соединяет его с центральным компьютером. Когда он включён, поток информации может полностью перестроить моё восприятие. Это не просто трёхмерное кино. Это скорее как сон, потому что я забываю себя, но в отличие от сна картина более реальная и устойчивая.
На ночь я смотрю порно сны. Компьютер придумывает для меня новые истории, в которых групповой межвидовой секс сочетается с насилием. Вот он предлагает сегодня: «Пожар в гареме», «Любовь динозавров», «Оргазм пчелиной матки», «Плоть и нож», «Первая ночь Джульетты», «Исповедь американского маньяка». Постыдность подобной деятельности я скрываю тем, что говорю себе, что раньше люди смотрели кино с похожими сюжетами, а до того рассказывали истории у костра. Я мог бы переделать то, от чего я получаю удовольствие, и например, наслаждаться разглядыванием цветущих роз или вытачиванием деревянных ножек – но я решил не менять своих предпочтений, какими бы они звериными не были, ибо стоит только начать, и скоро это кончится просто бесконечным беспричинным оргазмом от нажатия кнопки. Я же решил оставаться человеком, чего бы мне это не стоило.
Смерть как логическое завершение

Некоторые процессы так устроены, что должны логически завершиться. Падающая звездочка должна сгореть, гусеница окуклится, снежинка упасть на землю, ребенок вырасти.
Иногда смерть человека является логическим завершением или кульминацией его жизненного пути. Пушкин на дуэли, Матросов на амбразуре.
Чем проще существо или явление, чем жестче его жизнь подчинена некому закону развития, тем однозначнее и неизбежнее его смерть. По мере роста сложности растёт число возможных состояний, и задача бессмертия – это задача отхода от логичного закона развития. Даже небольшой прирост сложности очень увеличивает число состояний за счет комбинаторного перебора.
То есть превращения в личность и отход от социальных ролей и биологических функций. Комар, чтобы стать бессмертным, сначала должен перестать быть комаром. Иначе это будет как заевшая пластинка, зациклившаяся программа.
Борьба за права животных и проблемы тестирования новых лекарств на людях

Одна из причин медленности внедрения новых лекарств – сложность всех фаз клинических испытаний. Борцы за права животных во второй половине 20 века стали бороться против опытов на лабораторных животных, выпускали их из клеток и добились законов, которые ограничивали и требовали лицензирования подобных экспериментов. В результате эксперименты стали медленнее и дороже, а многие эксперименты были просто прекращены. Прекрасные опыты по пересадке голов кошек, собак и обезьян были прекращены в первую очередь под влиянием борцов за права животных. Эти опыты могли бы продлить жизнь огромному числу людей, а затем и животных.
Борьба за права животных являет собой царство лицемерия и абсурда. Миллиарды животных каждый год пускаются в пищу; но миллиарды домашних животных получили прекрасные условия жизни, которые им и не снились в дикой природе. При этом сама дикая природа является адом, если посмотреть на неё с точки зрения страданий, и вообще должна быть уничтожена. Там хищники заживо едят слонят, кошки – котят и так далее. Жизнь среднестатистического лабораторного животного, которого даже потом режут, все равно лучше жизни дикого животного, которого рано или поздно жрут заживо другие животные.

Несколько тысяч человек приговаривается каждый год к смертной казни в мире, и эти люди также могли бы согласится участвовать в медицинских экспериментах, если бы им предложили шанс освободится или хотя бы получить пожизненное. Огромное число людей приговаривается к пожизненному заключению и фактически обречено гнить заживо. Множество людей пользуется эвтаназией, а около 1 процента населения кончает собой. Миллионы людей умирают от голода, СПИД, тяжелых форм рака и просто от старости. Значительная доля этих людей могла бы согласится на очень радикальные эксперименты, если бы они в замен получили шанс улучшить свою участь или своих родственников.
Отмечу, что речь идет именно о добровольном согласии людей, которые и так уже потеряли все, и теперь имеют шанс улучшить свою участь. И в этом разница с недобровольными экспериментами на здоровых и невинных людях в концлагерях. Тем не менее, подобные эксперименты по «моральным» соображениям крайне ограничены.

Белый пиксель

Две крайности в сохранении идентичности – непрерывность или вся информация

Непрерывность сознания в чистом виде - это сохранение восприятия «белого пикселя», без какой-либо информации о личности. К нему затем может быть подстроена любая другая информация. И наоборот – сохранение информации о личности – это сохранение всех связей и прочих особенностей нейронов мозга, но без искры сознания. Эти два подхода реализуют две крайности, в результате которых я должен был бы считать собой кого-то, кто мною явно не является, то есть ведут к абсурду. Например, если свернуть сознание в точку, а затем надстроить на эту точку любое другое сознание, то в течение нескольких переходов я могу оказаться кем угодно.
В результате возникает идея совместить оба представления об идентичности – то есть совместить непрерывность и некий набор базовой информации обо мне. Эта базовая информация включает в себя базовые вещи из тех, кто известны мне прямо сейчас (то есть она не может в себя включать мой генокод):
1) радуга квалий – тот спектр квалий, который я наблюдаю сейчас
2) индексная информация – имя, место, ситуация, возраст и соц.роль и возможно, родной язык
3) память о прошлом моменте – то, что обычно дает нам ощущение непрерывности, то есть реализует так сказать инструментальную непрерывность
4) настроение – эмоциональный фон + стиль обработки информации.
При этом только пункт 1 никогда не меняется в жизни человека, во сне 2,3 и 4 сохраняются. Язык обычно тоже не меняется. Спектр квалий пока нельзя оценить информационно, но объем остальной информации не очень велик (кроме языка) – от нескольких килобайт до мегабайт (если учесть ядро языка)
Но даже объём индексной информации в 1 кб означает очень много, так как он означает что я один из 2**1024 возможных людей что равно примерно 1/10**300 из возможных людей.
В чем польза этой конструкции: если мы научимся гарантировано сохранять идентичность, то нам нужно сохранять и гораздо меньшее количество информации о человеке, но с другой стороны, все же информация важная сохраняется, и я не могу утверждать, что стал кем-то другим из-за ошибочных идей об идентичности.

И тогда полезно рассмотреть такую конструкцию – представим себе множество всех возможных состояний сознания, а момент «сейчас» – как точку или вектор, перемещающийся по этому множеству. В центре этого множества находится нулевое состояние сознание «белый пиксель», а все более сложные состояния - все дальше и дальше от центра. Жизнь – это траектории движения «момента сейчас» по множеству возможных состояний сознания. (И да, я знаю, что похожая модель описана в буддистской философии).

В этой модели нет смерти, а есть два зла: или попадание в белый пиксель, или попадание в зону мучений. Поскольку «сейчас» бесконечно носится по этому пространству состояний, то рано или поздно он попадает в любую точку и возвращается к исходной точке. В силу этого все живые существа идентичны, но через астрономические промежутки времени. То есть я сначала стану одной своей копией, еще кем-то, потом второй, потом третьей, потом Васей Пупкиным. Идентичность плюс индексная информация вырезает в этом множестве некое подмножество, из которого «момент сейчас» может вылететь, но затем вернуться в него, не заметив бесконечно долгого времени отсутствия.
Эвтаназия — право сознательного выбора смерти тяжелобольным человеком. То есть право на самоубийство без придумывания жутких доморощенных неэффективных способов.
С одной стороны, право на эвтаназию кажется полностью противоположным задаче бессмертия.
С другой, если бы эвтаназия была бы легальной, это бы упростило одну из самых сложных задач крионики — криосохранение живого мозга. То есть, если бы в момент предполагаемой смерти был точно известен, то бригада криобиологов могла бы находиться рядом, и начать вводить криопротекторы до остановки сердца человека (но уже при наркозе).
Поскольку эвтаназия не разрешена, в США существует услуга stand by – бригада криобиологов ждет около постели умирающего момента, когда врач объявит его умершим. Это может продолжаться неделями, и стоит огромных денег, гораздо больше, чем само хранение замороженного тела. И это возможно только в США, где человек признается умершим сразу после смерти, как только присутствующий врач объявит его мертвым — legally dead. Сразу после этого его волеисполнители имеют право распоряжаться телом. Таким образом, криоконсервация может начаться через несколько минут после смерти пациента.
Майк Дарвин рассказывал, что он однажды проводил криосохранение женщины, умиравшей от рака. Как только врач объявил ее мёртвой, он начал ей искусственное кровообращение каким-то способом, чтобы прокачать криопротекторы. Однако возобновление кровообращения могло привести её на несколько секунд в сознание, и он дал ей наркоз, который препятствовал пробуждению. Врач, объявившей ее мертвой, прознал об этом, и подал в суд заявление об убийстве. Но американский судья был не без чувства юмора и сказал: не морочьте мне голову, вы же сами уже объявили ее мертвой, каким образом она могла быть после этого убита? Вся эта история говорит об абсурде, который происходит, поскольку нет закона о крионике и об эвтаназии.
В России человек является legally dead только после получения красного свидетельства о смерти в ЗАГС, что требует в лучшем случае нескольких часов. За это время мозг терпит гораздо больший ущерб. http://en.wikipedia.org/wiki/Legal_death
Нелегальная трансплантология нанесла удар по крионике, так как теперь изъятие органов у умерших и обращение с телами жестко контролируется.
Интересно также, имеет ли право на крионирование приговоренный к смертной казни заключенный?

Sep. 8th, 2012

Архетипический сюжет - это то, что бессмертное существо отказывается от бессмертия. Добровольно или нет. Начиная с евангелия, эльфы, кощей бессмертный, Уэльбек. Это составляет сюжет, то есть создает интригу. В конце существо иногда получает бессмертие обратно, но в другой форме — в виде славы, детей, или внетелесного воскрешения.

Важно понять, что это именно форма восприятия, удобна для художественного творчества, но не руководство к действию.

Бессмертное существо в мире смертных воспринимается как несправедливость, и это действительно так.

Одна из задач художественных произведений на тему бессмертия — оправдать смерть и тем самым потрафить читателю, показать ему, что его положение не так плохо, как кажется. («200 летний человек»).

С другой стороны, бессмертие в искусстве обычно оправдано, если оно делается из любви или для любви («спящая красавица»).

Если бессмертие индивида обычно осуждается, то бессмертие рода, страны или всей земли, всего человечества — одобряется, и ради него герой часто должен пожертвовать жизнью (обретя символическое бессмертие в виде условной славы). Отчасти это происходит потому, что произведения искусства — это инструмент пропаганды, с помощью которого группа людей управляет своими членами, и призывает их совершить «апоптоз» ради продолжения существования группы.

Если вы против бессмертия, то согласны ли вы тем, что и любая группа людей, любая страна имеет свой отведенный срок существования, и, следовательно, «Россия должна умереть»? Или она должна существовать вечно?

Борьба общества с бессмертными индивидами подобна борьбе организма с раковыми, сенесцентными (старыми) и лишними клетками.



В целом, в искусстве образ физического бессмертия обычно рассматривается негативно, но в то же время нефизическое бессмертие преподносится как возможное и желательное. Все недостатки физического бессмертия почему-то перестают действовать, когда появляется бессмертие небесное. Нет никакой разницы между физическим и нефизическим, есть только процессы обработки информации.

В начале 2000-х я был очарован книгами Майкла Ньютона о исследованиях жизни между жизнями методами регрессивного гипноза. Ньютон предлагает ясную, позитивную и логичную картину жизни между жизнями, а также разумный и воспроизводимый метод исследования жизни между жизнями.

М.Ньютон начинал как регрессивный гипнотерапевт. Он возвращал людям память о прошлых событиях в состоянии гипноза. Как и многие другие гипнотерапевты он вскоре обнаружил: что люди «вспоминают» не только реальные события, но также и события, которые относятся к далёкому прошлому, когда они ещё не родились. Что намекало на возможность воспоминания прошлой жизни.

Однако он пошёл дальше – с целью исцелить психологические травмы людей, полученные в момент смерти прошлой жизни, он побуждал их заново пережить момент смерти в прошлой жизни. И люди, описав смерть, описывали и то, что они, как им казалось, пережили после смерти. Эти переживания были похожи по структуре на околосмертные переживания, описанные Моуди – то есть люди вспоминали, как отделились от тела, увидели встречающих их умерших родственников, а затем и ангелов или духовных учителей, пронеслись по тоннелю в белый свет, и там повторно пережили все подробности своей жизни, а затем дали отчёт о своих поступках своим духовным учителям (то есть имело место нечто вроде страшного суда). Затем люди описывали свою жизнь в мире душ – свою духовную семью, и то, как они выбирали новое воплощение, как создаются новые души, какие уроки они проходят.

Полная картина устройства мира между жизнями стала ясна Ньютону после многих тысяч сеансов. То есть каждый сеанс открывал какую-то отдельную сторону жизни между жизнями, которые Ньютон затем объединил в единое описание. И в этом наиболее слабое место всего метода.

Поскольку метод регрессивного гипноза относительно просто воспроизводим, то я сам освоил его. Ньютон погружал своих клиентов в состояние транса, заставляя из визуализировать путешествие по некой местности в течение первого часа из трёхчасового сеанса.

Транс – это не есть нечто запредельно странное. Это глубокая сосредоточенность на внутренних возникающих образах, как например, при мечтании о чём-то или чтении очень интересной книги.

Я относительно легко повторил методы Майкла Ньютона с более чем 100 людьми. Многие из них без труда «вспоминали» прошлые жизни, а также описывали жизнь между жизнями, и эти описания по своей структуре в целом соответствовали тому, что описывал Ньютон. То есть люди описывали исторические реконструкции о жизни в прошлом веке, в средневековье, в древнем Египте.

Постепенно, однако, я стал более критически воспринимать то, что наблюдал во время сеансов. Из истории гипноза известно, что люди могут очень легко рассказать всё, что угодно, что их попросит ведущий. Кроме того, известен эффект криптомнезии, когда люди думают, что не знаю нечто, но при этом помнят это бессознательно и рассказывают как «новую» информацию во время сеансов. Это наблюдал ещё Юнг в 1904 году, когда одна девушка-медиум рассказывала о её жизни на Марсе, при этом воспроизводя неизвестную её информацию, которая соответствовала научным воззрениям того времени. Но разбор полётов показал, что она могла на самом деле это знать раньше.

Я в ходе своих регрессий в прошлый жизни не наблюдал, чтобы люди могли принести какую-то новую заведомо неизвестную им информацию – например, информацию о языке, имена правителей, даты. То есть то, что они рассказывали, было захватывающим с беллетристической точки зрения, но не содержало такой информации, которую они не могли бы почерпнуть из исторических фильмов, романов или научно-популярных книг.

Тоже касается и жизни между жизнями. Некоторые описывали это как очень быстрый переход, кто-то жил на НЛО между жизнями, кто-то общался между учителями.

И тут возникает вопрос как обрабатывать эту информацию – складывать или вычитать, условно говоря. Ньютон выбрал ее складывать – то есть считать все разные истории как небольшие рассказы о большом целом и по ним реконструировать это большое целое. Но более скептический взгляд требует вычитать информацию – то есть отбрасывать все различия в историях, а оставлять только то, что есть в историях общее. И это целое оказывается тождественно заданному заранее запросу – вспомнить прошлую жизнь и то, что было после неё, а все остальные детали различаются.

Из того огромного массива данных, которые собрал Ньютон, можно слепить любую историю. Многие общие черты можно объяснить криптомнезией – все уже слышали про исследования Моуди, чья книга вышла в 1974 году, и могли бессознательно подстраивать свои истории под описания околосмертных переживаний (души, ангелы, туннель).

То, что сделал Ньютон, могло бы быть доказательством, если бы у него был круг клиентов, чьи воспоминания о прошлых жизнях доказаны – то есть если бы они помнили проверяемые детали, язык, спрятанные вещи. И вот на основании рассказов нескольких таких клиентов можно было бы пытаться реконструировать жизнь между жизнями.

В результате картина мира, нарисованная Ньютоном, не является ни капли научно доказанной, и не может рассматриваться как достоверная.

В отношении гипноза как метода исследования прошлого вообще много претензий. Многие пациентки вспомнили, как были изнасилованы собственными отцами под гипнозом, и скорее всего, это были их собственные фантазии.

Кроме того не понятно, почему вообще гипноз должен быть эффективным методом извлечения воспоминаний, или откуда воспоминаний о прошлой жизни взялись в мозгу и в нейронах ныне живущего человека. Уже сейчас есть фармакологические препараты которые надёжно стирают память – почему сверхчеловеческие души не могли ее заблокировать, если им на самом деле это было нужно?


Роберт Монро написал три книги о путешествиях вне тела, основанные на его собственном опыте. Монро был успешным американским бизнесменом в области радио, и его книгам свойственна практичность, ясность и склонность к экспериментальному методу. Это отличает его книги от других книг по внетелесному опыту, которые более догматичны, нацелены на советы читателю и менее рассказывают о личной истории рассказчика. Именно позиция честного беспристрастного исследователя подкупает в книга Монро, а также то, что большинство людей могут попытаться сами пережить ощущение отделения от тела при помощи относительно простых и безопасных практик. У меня у самого было около десяти опытов отделения от тела, и я могу подтвердить многое из того, что писал Монро, кроме самого главного – способности воспринимать объективную реальность нефизическими органами чувств.

То есть я тоже пережил ощущение отделение от тела и возникающих при этом вибраций, но при этом не увидел ничего такого во внешнем мире, что удалось бы проверить. То есть нет никаких оснований считать ВТО чем-то иным, чем особенная форма сна.

Во втором томе Монро пишет, что он нюхал растворитель незадолго до того, как у него начались внетелесные переживания. То есть он экспериментировал с влиянием растворителей на сознание, и, наверное, это как-то изменило его психику – но если бы он написал об этом в самом начале первого тома, то восприятие его сочинений было бы иным.

Если взглянуть на внетлесные переживания с точки зрения нейрофизиологии, то сами переживания не представляются особенно загадочными. Во сне происходит отключение управления телом, чтобы человек во сне не бегал (сонный паралич). ВТО возникает, когда порядок пробуждения отделов мозга нарушен, в результате чего ощущения от тела отключаются раньше, чем засыпает бодрствующее сознание, а также сны начинают снится раньше, чем бодрствующее сознание отключается. То есть ВТО близко к осознанным снам (снам, где человек знает, что он спит), и часто осознанные сны переходят в ВТО и наоборот. То есть ВТО – это сон о той же самой комнате, в которой человек находится.

С другой стороны, Р.Монро демонстрировал многие парапсихологические эффекты (по его словам) задолго до того, как у него начались ВТО – у него материализовывалась мелочь в закрытых карманах, он мог предсказывать выпадающие карты в игре, видеть призраков умерших людей – то есть весь спектр явлений, которые бывают у медиумов или при полтергейсте. То есть, если что-то и было связано чудесного с Монро, оно не было связано с ВТО! (Так как Монро имел чудеса без ВТО, а многие люди имеют ВТО без чудес.)

Тем не менее, Монро полагал, что при ВТО действительно происходит отделение некого второго тела. Он видел этому следующие доказательства:

  1. События, которые он наблюдал во втором теле, часто имели место в реальности, что он потом проверял.
  2. Несколько раз он смог с помощью второго тела воздействовать на окружающую реальность. Однажды он оказался в комнате своей дочери во втором теле, и она увидела некие колебание воздуха, что её испугало. А в другой раз он ущипнул из второго тела одну женщину, и у неё появился синяк. Конечно, нельзя считать эти события доказательствами – это только анекдотические свидетельства.

Монро проверялся на энцефалограмме, и оказалось, что при выходе из тела у него наблюдались интенсивные мозговые ритмы, похожие на быстрый сон. (И это похоже на активизацию мозга умирающих, возможно связанную с околосмертными переживаниями.)

В дальнейших своих книгах Монро создал картину жизни мира афтерлайфа, по своему логичную, но вместе с тем похожую на фантастику или умозрительную конструкцию. Там было переселение душ, духовные учителя, иллюзорные реальности, создаваемые душами после смерти (нечто вроде видений в бардо в тибетской традиции).

Опыты Монро воспроизводимы в той части, где в них нет ничего сверхъестественного (рациональные методы переживания внетелесного опыта преподаются например М.Радугой), и невоспроизводимы в той части, где было нечто сверхъестественное, и в силу этого не могут быть доказательством отдельного существования души. 

Юдквоски и др. показывает, что филозомби невозможны, так как если создать филозомби некого мыслителя (то есть точную до атомов копию, лишенную внктреннего опыта), то  она все равно будет писать статьи о сознании, а значит сознание не нужно, чтобы писать о нём писать, а значит все и так могут быть или не быть филозомби, и в силу этого идея филозомби ничего не добавляет к описанию реальности. и эта логика кажется непробиваемой. 

но дело в том, что я не знаю, обладает ли какое-либо ее существо, кроме меня, сознанием. То есть я не знаю, являются ли они уже филозомби или нет.  я однако знаю, что они состоят из атомов и нейронов. Но я не могу знать, что находится внутри моей головы, не разобрав ее на части, то есть не уничтожив себя. 

Таким образом, из того, что другие люди состоят из нейронов и могут быть, а могут и не быть филозомби, я не могу сделать вывод о том, возможен ли я как филомоби. 

Поясню. Если мне неизвестно наличие сознания у некого существа, то возможно, что оно уже является филозомби, а значит нельзя использовать рассуждения об этом существе как доказательства невозможности филозомби.

например, компьютер, распечатывающий текст о сознании, является, по общепринятой точке зрения, филозомби. 

представим себе, что в силу некой мутации только половина людей обладает сознанием. Большинство из них смогут правильно разобраться в том, есть ли у них сознание или нет. Но некоторые ошибочно сделают вывод о наличии у них сознания, а некоторые из вредности будут утверждать его отсутствие. 
Теперь напишем формулу для мужчин :)
Это бинарная функция "хочу не хочу" от трёх переменных:

а) внешней привлекательности девушки, слагающейся из возраста, волос, стройности, выражения лица и еще нескольких простых признаков, в число которых входит ее престижность и социальный статус, а также то, была ли она прежде объектом его сексуальных фантазий.
б) от степени ее доступности-недоступности, причём пик приходится на середину, на грань между доступностью и недоступностью
в) от степени собственной удовлетворенности-неудовлетворённости.

И разумеется, на самом деле это все не так.

Latest Month

May 2019
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner