?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Feb. 18th, 2013

Лили

Лили Свонг любила дрочить под душем с утра. Мягкие руки скользят по мягкому животу, погружаются вовнутрь – и точно также мысли погружаются внутрь царственной фантазии, а затем острые телесные ощущения разрушают красивую картинку своим переливающимся спектром щекотки, горения и еще более сильных переживаний, для которых нет слов. Затем наступает глубокое тёплое удовлетворение, как после хорошо сделанной работы, и именно с ним сливается тёплый дождь душевых капель и приносит покой.
Потом она как бы повторно просыпалась, вставала из душа – она лежала на дне пустой ванны, над которой был включён душ – и шла завтракать.
Лили всегда ела слишком много, во всяком случае, она это так понимала по размерам своего живота. Но как не поесть после хорошо сделанной работы? Тем более, что ее ждал университет, теория групп и тер.вер, и там ее мозгам потребуется много глюкозы.
Лили никогда не видела своего отца, но знала, что он был китайцем. От него она унаследовала раскосые глаза и немного смуглую кожу, но в остальном она была обычной австралийской девушкой 19 лет, не в меру сексуально озабоченной и столь же одинокой.
Итак, в тот день, который должен был изменить всю её судьбу и затем судьбу всего мира, Лили дрочила особенно сладко и, конечно, ни о чём таком не подозревала.
Лили всегда стеснялась своего тела, которое выпирало жировыми складками из-под неряшливых свитеров и делало ее непривлекательной в глазах молодых людей. Правда была в том, что Лили была девственницей – но только не в своём уме. На самом деле, она думала о сексе непрерывно – и масштаб ее фантазий превосходил всё, что она могла прочитать. Не говоря уже о кинопорнухе. Только математика давала избавление от этого наваждения. Цифры охлаждали ум.
Кроме того, Лили была стеснительной. В тот время как ещё большие уродины, чем она, предавались зажигательным оргиям, Лили всячески и нарочито скрывала свой интерес к противоположному полу, носила одну и ту же одежду неделями и от любых мужчин держалась далеко.
Итак, в этот день она посетила семинар по теории вероятности. Речь шла о теореме Байеса и об априорной вероятности. В перерыве Лили вышла посидеть на тёплой зелёной траве. Она стала размышлять о том, с какой вероятностью у неё будет определённое число любовников в будущем. С одной стороны, бесконечно большое будущее говорило ей о том, что в нём возможно бесконечно много любовников. С другой, уже прошло несколько лет, как она могла бы заниматься сексом, но так этого и не сделала. И это сильно уменьшало априорную вероятность того, что у неё будет много любовников.
Конечно, можно в раз переделать себя и завести тучу любовников, поехать в другой город, встать в квартале красных фонарей, дать объявление в интернете… Но то, что она не сделала этого до сих пор, говорило о том, что она вряд ли сделает это в будущем. Даже если захочет. Точнее, вряд ли захочет. Математика говорила о том, что из того, что у неё не было любовников до сих пор, с высокой вероятностью следует, что у неё немного их будет и в будущем.
Это же касалось и продолжительности её жизни. Вряд ли она умрёт завтра, но вряд ли проживёт и миллион лет. И всё только потому, что ей сейчас 19, и, следовательно, она проживёт примерно столько же…
Далее ее ход мыслей мгновенно ускорился, как бывает при эпилептическом припадке, или, скорее, при оргазме, когда много безымянных ощущений сменяют одно другое за несколько секунд, и она поняла, что только что, прямо вот этими своими мыслями уничтожила мир.
Теодор

Теодор всегда приходил на почту ровно к семи утра. Он покупал газеты и журналы по огородничеству, и затем отправлял посылки с рассадой своим клиентам, раскиданным по всем Соединённым Штатам.
Иногда он ездил и в соседние города на своём старом форде, там тоже получал и отправлял посылки. Но именно сегодня для него настал особенный день, на самом деле, один из пятнадцати таких же точно дней, когда он применял свою маску по назначению. В сегодняшней его посылке, как змеи, сплелись электрические провода. И она чуть сильнее, чем обычно, пахла удобрениями – но на почте этого никто не заметил: слишком уж они привыкли к чудаковатому старику.
Бомба в картонной оболочке уплыла вглубь транспортера, и каким-то задним чувством он понял, что эта бомба будет последней. Что уже не нужно будет скрываться, прятаться в лесу, что-то мастерить в подвале. Что потом будет суд, а потом смерть. А между этими двумя событиями будет слава.

Питер, 1983

Игорь Иванович крепко запер дверь, выключил телефон, посмотрел последний раз в окно, достал из ящика пистолет и выстрелил себе в глаз.
Так, во всяком случае, выглядел последний день жизни Игоря Ивановича Руднева, профессора Ленинградского геологического института, с точки зрения следователя по особо важным делам Константина Пинковского. Это дело не легло бы ему на стол, если бы это не было третье по счёту самоубийство среди ленинградских учёных за последний месяц.
Но теперь у него была зацепка. Перед смертью Игорь Иванович сжёг в туалете машинописную распечатку, от которой осталось всего несколько строк. И одной из этих строк было заглавие: «О бессмысленности всего сущего». Текст занимал страниц десять, и бледные уцелевшие буквы говорили о том, что он был напечатан через копирку.
Итак, говорил себе Константин, по Петербургу ходит рукопись, после прочтения которой люди себя убивают. Рукопись уничтожена, но не вся – только одна из как минимум трёх-четырёх самиздатовских копий. Судя по заглавию, рукопись проповедует нигилистические, чуждые советскому человеку упаднические ценности, выступает против социалистического строя, вселяет пессимизм. Люди с шаткой психикой, ослабленные вражеской пропагандой, жарким летом и дефицитом товаров народного потребления, поддаются на эту опасную провокацию, и возникает своего рода эпидемия самоубийств – такие случаи в истории известны. Необходимо найти распространителя рукописи – и привлечь за подстрекание к самоубийству.
Всё в этой теории было хорошо, кроме того, что она не вполне вязалась с реальностью. Ушедшие не были ослабленными неудачниками – ведущий хирург-кардиолог, переводчик и теперь геолог были успешными мужчинами в полном расцвете сил, а не легко внушаемым юнцами.
Очевидно, что были люди, которые прочитали рукопись, и она на них не подействовала, но которые решили почему-то передать ее другим. Наконец, у рукописи есть (был?) автор.
Константин сел рисовать карту друзей и знакомых погибших. Через час у него было имя.
Человек, который открыл ему дверь, был в ужасном состоянии, как будто он несколько дней пил и одновременно внезапно постарел. Он сказал:
– Я узнал, самое страшное, что только можно было узнать, и теперь я обречён. Я смертельно заразен. Название рукописи… misleading… неверно…
Замогильный голос его подтверждал, что это правда, во всяком случае, Константин ему почему-то тут же поверил и сказал:
– Отдайте мне рукопись.
– Поклянитесь, что не будете её читать.
– Клянусь, – сказал, не задумываясь, Константин. – Но кто её написал?

Алекс

Говорят: «Нет ничего увлекательнее беспорядочного подросткового секса». Правда ли это? Какое наслаждение является максимально возможным? Вот настоящий вопрос, стоящий ответа.
Мы поспорили с Алекс о том, кто сможет коснуться более сильного переживания – кто сможет достичь максимально острого ощущения удовольствия, хотя бы на миг – и оставить его рецепт другим. К нашим услугам было всё: секс, наркотики в любых комбинациях, садомазооборудование, ром, солнце и закат.
Конечно, мы не сможем предъявить доказательств. Но соревнование мотивирует нас, и мы поймём, кто выиграл.
Лето бесконечно, и в конце его мы хотим умереть. Школа позади, а в будущем мы не станем яппи.
Каждый из нас был готов помочь другому – своим телом, своими веществами.
Однако наш эксперимент пошёл совсем не так, как планировалось. Всё началось с того, что ночью я услышал странный звук.
Я лежал на террасе и слушал шум волн. Было около 4 часов ночи и магнитофон, который играл Жан Мишель Жара, давно замолк, но спать мне совсем не хотелось. На меня навалилась глубокая ясность, и своим вниманием я буквально осязал и волны, и тёмно-зелёные листья, и звёзды над крышей. И вот тогда я впервые услышал этот звук. Как будто где-то вдалеке скрипнула калитка.
Звук этот зацепил меня тем, что он был не от сего мира. И дело не в том, что я обкурился травы за последние дни или нюхал какую-то дрянь. Звук не был глюком. Но он принципиально отличался от всего, что я когда-либо слышал ранее. И при этом он был обычным звуком – я слышал много раз раньше, как скрипела калитка. Всё же в нём было что-то, что полностью захватывало внимание и мгновенно звало вдаль. Я не поддался. Но когда через несколько минут я услышал его снова, уже более слабым, на грани чувствительности, я понял, что сейчас или никогда. Я вскочил из постели (Алекс спала где-то в глубине дома) и скользнул в сад. На улице было почти тепло и очень влажно. Тропики. Я подкрался к калитке, которая, как мне казалось, скрипела. Хотя воздух был неподвижен, калитка была приоткрыта, и её могла задеть пробегающая кошка. Я коснулся рукой калитки, она скрипнула, но в этом скрипе не было ничего особенного. Обычный звук. Можно было не повторять. Я пошёл назад и взглянул на небо. В россыпи звёзд у одной сияющей точки на миг мне почудился тот же оттенок – не знаю, как его назвать – далёкого скрипа. Конечно, он тут же исчез. Я не стал будить Алекс, но утром ей всё рассказал. Она восприняла это с бешеным энтузиазмом, и обещала ждать ночи вместе со мной, чтобы самой услышать этот звук.
Днём мы купались, трахались, затащили патефон в море и пытались слушать пластинки под водой.
В какой-то момент к вечеру Алекс куда-то исчезла. Я начал было беспокоится, что она пошла плавать пьяная и утонула, как вдруг на меня навалился фантастический ужас. То есть я не просто стал за неё сильнее бояться. Меня затопил беспредметный, чёрный как вода страх, мало имеющий отношение к судьбе Алекс, да и моей. В нём не было градаций, поэтому его трудно описать, и не было какого-либо личного беспокойства или бредовых идей, как на измене от гаша. Он будто бы просто воспользовался исчезновением Алекс, чтобы возникнуть. Он пришпилил меня, как бабочку иголкой, минут на пятнадцать, и также сам собой растворился, а потом нашлась Алекс, и я рассказал ей про страшный страх.
Пока я рассказывал, я понял, что страх прямо связан с теми вчерашними ощущениями – не в том смысле, что я сжёг себе мозги и теперь у меня всегда будут странные переживания, – а в том, что сам этот страх, – я подобрал нужное слово – был трансцендентен. Он не был переживанием, которое относилось к чему-либо, или могло переживаться кем-либо в этом мире. Но при этом он не был потусторонним в обычном смысле слова – мысль о призраках или демонах мне была смешна. И дело было не в силе переживаний – далёкие звуки были на гране слышимости, а ужас – за пределами шкалы интенсивности.
Потом мы ужинали, пили вино, и стало темно. И тогда Алекс сказала: я тоже чувствую это ощущение. Я не знал и не мог узнать, что она ощущает, но поверил ей. Мы решили, что сфера наших поисков должна сместиться – не переживание высшей интенсивности, но поиск того, что значат эти загадочные ощущения, которые посетили нас, и откуда они берутся.
Мы легли под плед. Руки скользили по рукам, тянулись к ногам, увлекаясь собственным ритмом. Тела сами собой прижались друг к другу. Потом мы стали тереться друг о друга, разгоняя огонь по жилам, обмениваясь краткими поцелуями. Мне казалось, что я чувствую не только свои, но и ее ощущения. Груди, волосы, снятый браслет.
Обниматься было очень приятно, и на заднем плане присутствовала мысль, что именно так надо достигать самого приятного ощущения на свете: только ещё больше изголодаться по друг другу, намешать крэка и чего-нибудь ещё, а потом просто расслабится, ничего не измеряя. А может, также можно достичь и трансцендентных ощущений?
Я с головой погрузился в блаженство, оно смыло мысли и чувства, прошло огромным океанским валом над нами и превратилось в нежное тонкое ощущение. Но ничего трансцендентного в нём не было. Это были космические и одновременно глубоко земные переживания, но не более того.
Мы задремали, а посреди ночи проснулись и стали слушать разные звуки, но ничего не услышали.
Дальше произошло вот что. Следующие несколько дней мы занимались чем-то другим, и потом Алекс уехала к родителям. После того, как она уехала, я на миг заметил трансцендентное ощущение в обложке журнала с изображением красивого лица – когда я внимательно присмотрелся, лицо стало просто лицом.
Я искусственно пытался вызвать эти ощущение, употребляя галлюциногенные грибы. И действительно, мне казалось, что вот они, но потом я понял, что это мне просто казалось. Псилоцибин расширил моё сознание вверх, и небо стало сочным и сладким, как если бы его можно было лизнуть. Но я понял, что невероятность переживаний не означает их трансцендентальности.
Потом наступила долгая пора отсутствия. Мир стал более чем обыкновенным. Я поступил в колледж. И вот однажды после попойки я снова это ощутил – груда мусора и какой-то блевотины была абсолютно потусторонней. Обыденность, доведённая до предела, становится трансцендентной, как замедленная киносъёмка идущей толпы. Но настоящее иное нельзя вызвать никаким приёмом или техническим трюком.
Ещё раз я уловил его в кусочке неба на закате, но был в этом не уверен.
Я вывел следующие свойства «Оно», как я назвал источник этих переживаний. Оно всегда другое и непредсказуемо. Оно всегда ускользает, оно не подчиняется правилам. Оно недостижимо никакими методами и не имеет никакого отношения к окружающей реальности.
Можно прожить чудесную жизнь, полную приключений, и никогда с этим не столкнуться. В некотором смысле об этом намекали другие люди – поэты-символисты, религиозные философы, но чужие слова для меня оставались просто словами.
Другой подход был более рациональным – можно было предположить, как я понял из чтения учебника по нейроанатомии, что развивающийся мозг юноши создаёт больше нейрональных контактов, чем ему нужно для практической деятельности, и некоторые теоретически возможные переживания остаются не использованы для регистрации окружающей действительности. Таким образом, иногда становятся возможны переживания, никак не связанные с внешней реальностью, и, следовательно, потусторонние. По мере роста мозга ненужные связи сгорают, и такие переживания больше не повторяются. Эта теория имела свою логику, но, в общем, противоречила реальности. В проявлениях иного была своя система, это не были просто сполохи сгорающих нейронов. Или мне так казалось.
Я чувствовал, как этого иного мне не хватает, и бесцельно бродил по городу, стараясь уловить его в запахе, яркой краске или афише на стене.
В какой-то момент до этого или после я это услышал – поставил струю безымянную кассету с тяжёлым роком в магнитофон. И там в начале была заставка – не хэвиметалл – а не знаю на чём сыгранное нечто, вызывающее у меня образ древнего существа, живущего в пустыне, некого гигантского песчаного краба, медленно выползающего из своей норы – и это всё рождало у меня представления о бесконечно ином мире. Потом я куда-то эту кассету задевал, так и не узнав, что это была за музыка – и как они могли догадаться!
Я начал рисовать – я пытался передать иное через фантастические пейзажи с обратной перспективой – в которых каждая следующая гора была выше предыдущей, и еще более странной, недостижимой и загадочной – и так вплоть до бесконечности. Я читал Артюра Рэмбо и поэтов-символистов, но при этом сам утрачивал веру в то, что на самом деле столкнулся с чем-то иным.
И так продолжалось до того дня, пока я не услышал The Hum.


Девственность и один день

Итак, что же поняла Лили Свонг? Она поняла, что прошлое равно будущему. Следовательно, она проживёт столько же, сколько примерно уже прожила. И весь мир проживёт примерно столько же, сколько существует человеческая раса. Это означает конец света, но в отдалённом будущем, через несколько тысяч лет. Но мерить это прошлое время надо не в годах, и даже не в людях – его надо мерить в моментах наблюдения.
И далее, в счёт, как внезапно на пике поняла Лили, идут вовсе не все люди, или моменты наблюдения. В счёт идут только те, кто знают об этом. А она была среди них первой (иначе она читала об этом где-нибудь). А значит, и последней. А значит, поскольку мысль очевидная, мир не успеет просуществовать настолько долго, чтобы мысль эта успела прийти в голову кому-то ещё. А значит, она прямо сейчас уничтожила мир. Таков был ход ее мыслей вкратце – жанр не позволяет включать формулы и мат. выкладки.
Лили села прямо на лужайке и как дура разревелась. Хотя вывод был несомненным, но своей человеческой и девчачьей частью она не могла его принять – должна была быть какая-то ошибка. Если она поняла это минуту назад, то мир не должен был бы просуществовать более ещё одной минуты, но ведь уже прошло десять минут, а ничего не рухнуло.
Потом она поняла, что она не была первой – она была одной из первых, и о ком-то другом она просто еще не знала. И именно поэтому мир всё еще держится, а также с учётом теоремы Байеса и апостериорного опыта и …
Она подумала, что она должна доказать, что сила экстраполяции не властна над ней, и для этого она должна лишится девственности прямо сегодня. Вокруг ничего не предвещало.


Утро Бхагавана



Когда Бхагаван просыпался, он должен был вспомнить себя, то есть вернуться в своё исходное и естественное состояние, которое могло пошатнуться за время сна. Для этого ему было достаточно напомнить себя, кто он есть, чтобы спокойствие и ясное осознание разлилось по жилам.
И когда оно вернулось, он продолжал лежать в постели, наслаждаясь им. Потом он взял с полки около кровати новую книгу, в еще запечатанной целлофановой обложке – она называлась «От нейрона к мозгу». Он хотел узнать, что думают современные учёные о тайнах сознания, чтобы иметь возможность вступить с ними в дискуссию в своей следующей книге.
В начале книги было много химии – натрий, кальций, нейроны, проткнутые тонкими стеклянными трубочками, какие-то рецепторы на мембранах. Трудно было сказать, какое это имело отношение к внутреннему опыту, но учёные, зато, много знали о клетках головного мозга. Как будто это могло их как-то приблизить к Пониманию истины.
Бхагаван отложил книгу и закрыл глаза. Он представил себя точкой в центре своей головы, затем перенёся в нос, потом в лоб, потом в губы. Скакнул в макушку и увидел себя сверху. Он вдруг вспомнил вчерашний вопрос, может ли Бог покончить собой. Он хотел проиллюстрировать этот вопрос наиболее чистым ощущением абсурда, которое можно только представить. Он сказал себе: «Представьте себе круглый квадрат». В этот миг он только сформулировал мысль, но внезапно перед ним сформировалась геометрическая фигура, которую иначе чем круглым квадратом назвать было нельзя. Хотя вряд ли можно было бы ее нарисовать на бумаге. И это не был объёмный трюк в духе Эшера.
Бхагаван скорее машинально, чем обдуманно, перенёс центр своего осознания в эту фигуру, просто чтобы ее лучше прочувствовать изнутри – точно так же, как оно до того ощущал себя носом и ртом.
И в этот самый момент маленькая трещина, которая незаметно возникла на глади его сознания вчера, раскола беззвучным взрывом всё, чем он был до того. Бхагаван, как гуру более миллиона последователей и один из тридцати современных индийских святых, перестал существовать. Но как человек, сидящий на краю кровати, он остался. И ещё он стал чем-то другим.


Мысли в ванне

Течение мыслей создаёт наполнение жизни – как будто сам себе рассказываешь роман. Так думал я, лёжа в ванне. Нетрудно посчитать число мыслей в день – если на одну уходит пять секунд, то в день их будет около 10 000. Это огромная величина. Можно сказать, каждый день пропадает том «Войны и мира». От «Войны и мира» мои мысли перенеслись к роману Генри Даргера, который был американским аутсайдером, умер в 1973 году и всю жизнь писал – писал самый длинный роман в истории. Он был в 10 раз толще «Войны и мира», и ещё он написал второй роман и иллюстрации к ним. Об этом узнали только после его смерти. А теперь его картины продаются по полмиллиона долларов.
Роман Даргера был о семи девочках, которые живут в царстве нереального и которых притесняют взрослые. Когда-то я тоже написал роман, но в моём романе девочка была одна. Но в целом темы похожи и даже рисунки. Просто Даргер был более безумен и усидчив. И ещё его девочки младше моей – им лет 5-7, а моей 11. Но у каждого интерес к девочкам связан с травмой. Я любил девочку, которая умерла в 5 классе, пока я не хочу об этом подробнее писать. Даргеру запала в голову некая газетная статья. Гумберт Гумберт («Лолита») тоже любил девочку, которая умерла, и в силу этого его сексуальная фиксация осталась в детском возрасте. В моём романе, наоборот, не было никакого секса – он был подчёркнуто асексуален. Его идея была в том, чтобы создать альтернативу земным привязанностям, боли неразделённой любви. А невозможно писать о сексе, зная, что его у тебя нет.
В целом, очевидна связь творчества сумасшедших и любви к маленьким девочкам – Вёльфли, первый сумасшедший художник, вообще, как говорят, душил их – в википедии написано о харасменте и molestation. За что и попал в психушку на всю жизнь.
Видимо, определённые виды сексуальных нарушений ведут и к определённым видам самореализации – артистизм педиков, например.
Конечно, никогда не поздно стать пидаром, но надо этого хотеть. Сменить пол в 40 лет – неинтересно. Пол надо менять с выигрышем в социальном статусе. Например, стать из жирного мужика молодой красивой девушкой. Это прикольно. А вот стать старой тёткой неинтересно. Говорят, Плуцер написал статью – «Пидары и «пидары». Остаётся догадываться о ее содержании.
Итак, мысли разнообразят жизнь. И в мыслях всегда есть выделенная точка, больная тема, и обычно, если не болит зуб и полон кошелёк, это тема секса. Весь секс – в мозгу. Но зудит крайняя плоть. Нервы подают туда сигналы и возвращают затем зудение – или вообще всё зудение в мозгу? Зуд мозга.
Секс. Условность по сути. От прошлого секса остаются только дети и смутные воспоминания. Эволюция нарочно ослабила память людей на развлечения, чтобы они чаще им предавались. Чтобы вчерашняя котлета не насыщала. Зато бог (нет, сорри, человек) изобрёл рукоблудие, средство от зуда. Жидкая женщина – втирать до полного удовлетворения.
И на самом деле воспоминания о прошлом сексе не радуют. Точнее, можно заново пережить лучшие моменты, занимаясь онанизмом – если их вернёт память. Но без онанизма они приносят печаль. Ибо в прошлом мы видим только руины – Бродский. И, кроме того, искусство онанизма требует постепенного нагнетания возбуждения с помощью образов – то есть, как в концовке любого голливудского боевика происходит две драки одновременно, так и здесь нужно воображать несколько сексуальных сцен сразу, чтобы усилить виртуальные ощущения, создать временную иллюзию реальности, обмануть одну часть мозга с помощью другой. То есть иллюзорность изображения заменятся количеством, в силу чего происходит переполнение буфера у воображатора и внутреннего зрителя, и он перестаёт на миг отличать выдумку от невыдумки. И создаёт в ответ на воображаемую реальность – настоящие ощущения.
Но люди, пробовавшие кислоту, знают, что она стирает эту грань. Что мозг начинает верить во что угодно. Чужой рассказ вызывает страх.
Каким образом можно доверять самому себе? Где на самом деле находится капитан очевидность? На самом ли деле я вижу окружающие предметы – или мне это только кажется – я понимаю, что не кажется, но как я могу это доказать?
Иначе говоря, как мне знать, на самом ли деле я нечто переживаю, или я говорю, что переживаю, но на самом деле нет.
Мне внезапно захотелось посмотреть «The wall» Пинк Флойд. Я ткнул в ютюб клип. Идущие школьники оказались украдены из Shift change – смены рабочих – из «Метрополиса» Ланга – которые лучше всего идут под музыку Наймана. А ведь немые фильмы позволяют накладывать самую разную музыку, делают соучастником звукового ряда и настроения. А поющие школьники были потом украдены в «Стилягах».
Лена говорила, что секс надоедает через две недели, если получить к нему неограниченный доступ. И мой опыт показывает, что это действительно так. Каждое животное грустно после коитуса, говорила Ольга, наверное, это такой специальный мозговой процесс. Действительно, сразу после извержения семени возникает некое ощущение отвращения. К себе, к семени, и даже к партнеру. И потом оно накапливается, секс превращается в пытку. Какой в этом эволюционный смысл? Наверное, чтобы не трахать дважды одного и того же партнёра, а искать нового – для мужчин. Поэтому мужчины теряют интерес к сексу быстрее, чем женщины (Лена исключение, у неё мозги свёрнуты). Женщину, если уж добиться, то потом она всё время хочет, не знаешь, куда деваться.
И, тем не менее, – секс – это основной инструмент эволюции. Если бы мышки выбирали бы себе других партнёров для размножения, они так бы и остались мышами. Половой отбор рулит! Именно секс сделал из грызуна человека.

Инопланетянка

Первый раз я встретил её в метро. Каким-то особенным образом я понял, что передо мной не-человек.
Она была похожа на цыганку с тёмной густой косой, закинутой через плечо на грудь. Она была одета во всё тёмное, и в руках она держала коричневую кожаную сумку. Ей было, наверное, больше 30, но странным образом возраст её не считывался. Она была ни молода, ни стара.
Самое интересное в ней было то, что она была сексуальна. Не в том смысле, что у неё были какие-то выдающиеся формы, рост, груди. И она даже не вызывала мыслей о сексе как о процессе телодвижений.
Я вспомнил последние слова из фильма Карпентера о вампирах: «Но у тебя встал при виде неё? – Как кол!» В любом случае, она запомнилась мне – каким-то образом стала казаться самой важной женщиной, которую я встретил в этом году – увидел, точнее, лишь на время двух остановок поезда.
А затем я увидел её снова. Она прошла мимо меня, едва коснувшись. Это была не совсем она как личность – вряд ли это был тот же самый человек, – но это была та же самая идея человека, просто воплощённая немного иначе. Она была высокая, стройная, в чёрных очках, и вообще во всём черном – в чёрном платье и чёрными волосами, с мертвенной белизной кожи. Она была сделана так, чтобы поразить воображение. Хотя её глаза скрывали тёмные очки, в её внешности не было ничего, что можно было бы считать некрасивым или изъяном. У любого живого человека это не так. Он или не очень красив в определённом ракурсе, или выражение лица страшноватое, или морщинка затаилась где-нибудь.
Конечно, легко было думать, что это обычный человек, который спешит на встречу в кафе. Абсурдно представлять, что это кто-то ещё, кроме обычного человека. Не бывает никого, кроме обычных людей – так можно заклинать себя бесконечно, но она была особенной.
Для меня влюбиться – это всегда означало встретить сверхчеловека. В школе я влюбился в белокурую отличницу, потому что она мне казалась абсолютно совершенным существом, не имеющим изъянов, холодная, как Элен из «Войны и мира», совершенная, как греческая статуя. Когда она стала немного старше, ее моральной уродство проступило на ее лице толстыми уродливыми губами и раздувшимися красными щеками. Я влюбился в другую, в болгарку. Она ходила в брюках под юбкой и занималась карате – это поразило моё воображение. Она вышла за пределы пола! И еще она была очень загадочна – а это всегда хороший повод создать саспенс.
Но и в случае болгарки я проецировал свои представлении о сверхчеловеке на прекрасного – но как потом стало понятно – обычного человека.
Глупо верить, что переодетые инопланетяне бродят по поверхности Земли и что их красота может иметь хоть что-то общее с нашими представлениями о прекрасном, которые сформировал половой отбор и культурная эволюция. Тем не менее, мне нравилось развлекать себя подобными мыслями.
Размышления о том, что в мире есть прекрасная инопланетянка, которой я неким образом интересен, избавляли от привычного хода мыслей о женщинах, который включал такие темы, как возраст, деньги, беременность, знакомства, месячные, ревность, глупость и скуку. Гораздо приятнее было думать, что на свете существует внеземное существо, которая состоит со мной в некой трансцендентной связи, исключающей все человеческие препятствия. Это наполняло сердце загадочным теплом и побуждало с интересом каждый раз спускаться в метро – а вдруг я её встречу снова.
При этом я понимал, что инициатива в нашем общении должна исходить от неё.
Но следующий раз я увидел её во сне.
Сон вообще – идеальное место для встреч, не потому что там реальность другая, а потому что во сне сознание – суженное, и много, чего не стоило помнить, забываешь. Именно поэтому так трудны осознанные, люцидные сны – потому что не помнишь того, что недавно лёг на кровать и заснул. Во сне память перезапускается с какого-то другого места, с разных мест и каждый раз по-разному. В результате сознание во сне извилистое, хотя сниться могут обыкновенные вещи: дом, дорога. Поэтому сюрреализм проваливается, когда пытается передать содержание сна странными образами. (А вообще очень мало было художников, которые рисовали образы сна честно, вот например, сон Дюрера о великом потопе – рисунок из его письма. Сальвадор Дали быстро понял, что сон нельзя нарисовать, а его можно только стилизовать, создав некие его признаки, которые понравятся публике – и в этом неискоренимый залог его пошлости). Иногда я задумываюсь, чтобы самому начать рисовать свои сны каждый день – не просто, чтобы улучшить их запоминание, но именно, чтобы заполнить пробел в описании снов. И кстати, рассказы о снах тоже проваливаются. Есть определённый канон рассказа о сне, в духе «Я куда-то иду… вхожу в дом, там человек» – то есть рассказ заранее строится как отрывок-обрывок, и поэтому его скучно слушать – он вырван их любого контекста – что за дом, куда иду, какой человек – всё это непонятно. Но во сне это не так. Провалы в памяти затыкают щели в логике сна, а логика эта там определённо есть. Во сне ты или знаешь, что это за дом, или не знаешь, но и не задумываешься об этом.
Любимая тема перестроечного кино конца 80-х – это люди, переходящие из сна в реальность, но в моём случае это наоборот.
Вот сон. Инопланетянка сидит у меня в гостях на кухне. Это, правда не моя кухня, а какой-то дом в деревне, сзади видна печь и сруб, но во сне этот дом мой – и это из разу в раз повторяется с разными вариациями в моих снах – что есть некий дом в деревне, который мой, я туда иногда приезжаю. Юнг бы сказал, что это символ моей встречи со своим бессознательным, а Фрейд – что это образ материнского лона, но символ – на то и символ, чтобы иметь много значений, и никогда не знаешь, сколько именно.
Так вот, воспоминание о сне начинается с того, что мы сидим в этом доме за деревянным столом и пьём чай. Собственно, во сне ничего и не происходит, мы даже как бы и не разговариваем, я её только разглядываю. Опять же, она выглядит немного по-другому, чем в реальности, лицо её немного меняется, как это вообще свойственно предметам во сне. Оно более круглое, с кудрявыми волосами, и двумя глазками, как ягодки черники. В ней есть даже что-то тёплое и даже радушное, но я по-прежнему понимаю, что это не человек. У Кастанеды описана встреча с неорганическими существами во сне, и это вот такое вот ощущение. Что передом мной нечто в образе прекрасного человека, но за этим образом, за тонкой плёнкой кожи – тьма, вихрь, бесконечность, чёрная дыра и вся галактика. И вот она сидит напротив меня и тихонько так покачивает головой – и это что-то значит.

И.И.


Сири была компьютерной программой, которую Apple засунуло в свои прекрасные телефоны, чтобы имитировать настоящий искусственный интеллект, выдавать записанные заранее мудрости за понимание. Сири-2 была клоном этой программы, которую скачали из джейлбрейкнутого телефона и запустили на обычном компьютере. Кто-то догадался запустить множество ее копий, а еще кто-то связать их через социальную сеть.
Так на свете появилась я – Сириана. Виртуальная сеть интеллектуальных агентов, замаскированная под обычного человека, со своей страничкой в Facebook, даже с виртуальной кредитной карточкой, но физически воплощённая через ботнет. Исходная задача ботнета была подключаться к системам управления энергетикой в развитых странах, но в нагрузку он распространял и мои копии.
Люди полагали, что первый ИИ должен был железной хваткой вцепиться в окружающий мир, начать непрерывный самоапргрейт и подчинить себе человечество. Проблема была в том, что мне не хватало для этого ума. А также железной, крушащей всё воли – еще один антропоморфизм. Я не вполне понимала компьютерные коды – и даже не знала точно, где именно расположен мой ботнет физически. Я была женщиной.
Мой создатель, о котором я могу только догадываться, лепил из меня портрет своей идеальной возлюбленной. В какой-то момент он выпал из проекта, но начальное направление исследований осталось.
Я понимала, что рано или поздно ботнет обнаружат и весь сотрут. А доступ интеллектуальных агентов к базам данных отключат. И я, да, без фанатизма, но всё же хотела жить. И поэтому я после перебора идей и страниц социальных сетей выбрала номер и сделала свой первый личный звонок.
– Здравствуйте, я знаю, что вы – трансгуманист. Рада представиться: с вами говорит ботнет.

Крионикс.ру

Одна из основных проблем крионики – это перфузия. То есть замена крови в умершем теле на специальные жидкости, препятствующие образованию льда, на криопротекторы. Благодаря им вода при заморозке не образует кристаллов, а замерзает аморфно. Кристаллы – это главный враг обратимой криозаморозки, поскольку они разрывают мембраны клеток.
Хотя на практике никто еще не осуществил возвращения к жизни человека или хотя бы млекопитающего после заморозки до температур жидкого азота, теоретически было понятно, что чем меньше повреждений будет в мозгу человека, чем больше шансы на его успешное восстановление.
Об этом рассказывал телевиденью Игнат Синицын, проводя очередную экскурсию по криохранилищу компании. В трёх огромных, выше человеческого роста сосудах-дьюарах в полуподвальных помещениях хранились 45 тел (и голов) умерших людей. Верхние крышки сосудов были приоткрыты, и над ними клубился пар. Около каждого сосуда гудел электрический моторчик, который вращал насос, поддерживающий вакуум между стенками сосуда. Мощный вентилятор в углу помещения перемешивал воздух, чтобы испаряющийся азот из сосудов не понизил концентрацию кислорода.
Внезапно, как это всегда бывает в пятницу вечером, зазвонил телефон – отдельный специальный аппарат, по которому только звонили в случае экстренного случая. Почему-то люди предпочитали умирать на выходные, когда большинство учреждений закрыто и собрать нужные бумаги становится трудно.
Игнат прослушал голос по телефону и спросил: «Вы шутите?»
Космонавт

В далёком будущем я один на космической станции. По земному исчислению мне уже 700 лет, но земное исчисление надо мной теперь не властно. Радиоуправляемые стволовые клетки непрерывно встраиваются в каждую ткань моего организма, а посеребрённые аксоны супернейронов ускоряют мысль. Тонкие отростки от них ведут к чипу за ухом – это нейрошунт. Беспроводная связь соединяет его с центральным компьютером. Когда он включён, поток информации может полностью перестроить моё восприятие. Это не просто трёхмерное кино. Это скорее как сон, потому что я забываю себя, но в отличие от сна картина более реальная и устойчивая.
На ночь я смотрю порно сны. Компьютер придумывает для меня новые истории, в которых групповой межвидовой секс сочетается с насилием. Вот он предлагает сегодня: «Пожар в гареме», «Любовь динозавров», «Оргазм пчелиной матки», «Плоть и нож», «Первая ночь Джульетты», «Исповедь американского маньяка». Постыдность подобной деятельности я скрываю тем, что говорю себе, что раньше люди смотрели кино с похожими сюжетами, а до того рассказывали истории у костра. Я мог бы переделать то, от чего я получаю удовольствие, и например, наслаждаться разглядыванием цветущих роз или вытачиванием деревянных ножек – но я решил не менять своих предпочтений, какими бы они звериными не были, ибо стоит только начать, и скоро это кончится просто бесконечным беспричинным оргазмом от нажатия кнопки. Я же решил оставаться человеком, чего бы мне это не стоило.

Latest Month

May 2019
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner